Памяти Леонида Афанасьевича Акимова
(08.11.1937 – 30.01.2017)



Судьба связала меня с необыкновенным человеком – Акимовым Леонидом Афанасьевичем.

Друзья его звали Лёшей. Когда он учился в университете, в группе у них было два Лёни. И студенты, чтобы не путаться, постановили: одного из них называть Лёшей. И таким образом Лёня Акимов стал Лёшей, а Лёня Верозуб остался Лёней. Не дело, конечно, менять имя, данное родителями. Но студенты об этом не задумывались. Далее это имя перекочевало в его жизнь.


Н. П. Дятел.

Очерк. Часть 1 Л У Н А


О своём рождении Леонид Афанасьевич шутливо написал так:

На улице ноябрь. Четвёртую неделю Шёл мелкий дождь уныло, не спеша. В такой забытый день и робко и несмело На свет явилась и моя душа. Протёр глаза, дождю подставив рожу. Немного освежась пошёл взглянуть на мир. Дождь кончился, настала ночь погожая, Взошла Луна – мой будущий кумир. Я это понял с первого же взгляда. Заглядывая несколько вперёд, Я так подумал: «Здесь подумать надо, Закон Ламберта к ней не подойдёт».

Закон Ламберта не подошёл. Но подошёл закон Акимова – закон отражения света от предельно шероховатых поверхностей.

Кем был Акимов? Он был талантливым учёным, который более 55 лет своей жизни посвятил астрономии.

Родился Леонид Афанасьевич 8 ноября 1937 года в с. Капризка Покровского района Орловской области.

В своих воспоминаниях Леонид Афанасьевич рассказывает о себе, своих близких, об их жизни в деревне, детских и школьных годах и о многом другом. Но об этом дальше.

В 1955г. после окончания средней школы в г. Гвардейске Калининградской области Леонид Афанасьевич поступил в Харьковский госуниверситет на физико-математический факультет. Он хотел учиться в Ленинграде. Но родители собирались возвратиться на свою родину в Орловскую область (правда, в конце концов, оказались в Тульской области), и Леонид Афанасьевич отправился в г. Харьков.

Студенческие годы были интересными и насыщенными разными событиями. К учёбе студент Акимов подходил ответственно. Но эта ответственность бывало, и вредила ему. Учился Леонид Афанасьевич не по конспектам лекций, а по книгам, которые изучал досконально. Леонид Афанасьевич рассказывал, как он лишился стипендии на 2-м курсе. На экзамен по мат. анализу часто приходил помогать преподавателю проф. Повзнер А. Я.. Студенты его боялись и очень неохотно к нему шли. И вот Леонид Афанасьевич попадает именно к Повзнеру. Выслушав ответ по билету, экзаменатор задаёт дополнительный вопрос. Вопрос этот для студента Акимова, был совершенно элементарным. Он, конечно, не запустил губку в экзаменатора, как это сделал французский выдающийся математик Галуа, решив, что экзаменатор над ним издевается, задавая такой примитивный вопрос, а пытался доискаться до гораздо более глубокого смысла, чем содержал вопрос. За это он был выгнан с экзамена, то есть получил двойку. Стипендии он лишился и в следующем семестре вёл полуголодное существование. Денег, которые могли позволить себе выслать сыну родители, явно не хватало. Правда прислали посылку с салом, которую студенты Акимов и Дудинов хранили на 14 этаже достраивающегося в то время здания университета.

Больше Леонид Акимов экзамены не заваливал, но сдавать их так и не научился. Не хватало, свойственной городским студентам, бойкости, находчивости и раскованности.

Но для становления будущего учёного была благоприятная почва: общество толковых ребят, как со своего, так и с других курсов; астрономический кружок, под руководством незаурядного организатора И. К. Коваля; авторитет Н. П. Барабашова; запуск первого спутника; назревающая эпоха космических исследований, приносили свои плоды.

Вот что писал Леонид Афанасьевич о том времени и последующих годах:

Исследования Луны и планет, традиционные для нашей обсерватории, организовал Н. П. Барабашов. Его заслуги в этом были оценены, и до 1959 года он возглавлял Планетную комиссию Астросовета СССР. У нас, здесь, каждый год происходили Пленумы этой комиссии. И мы, студенты, были свидетелями горячих споров Шаронова, Маркова, Барабашова, Левина – корифеев планетных исследований, а они, кстати, давали тогда около половины мировой информации по этим вопросам. Недаром, первые расчеты для фотометрических измерений, для первых космических аппаратов, отправляемых на Луну, основывались на фотометрическом каталоге лунных образований, построенном по трёхлетним наблюдениям В. А. Федорец – сотрудницы нашей обсерватории. В 1960 г. председателем Планетной комиссии был назначен Мартынов Д.Я., директор ГАИШ МГУ, для удобства консультаций московских космических организаций с председателем, хотя он – астрометрист. С этим возможно были связаны некоторые курьёзы и драматические моменты космических исследований Луны и планет.

Моя дипломная работа была по Марсу, и я хотел продолжить эти исследования в аспирантуре. Но Николай Павлович сказал: «Лёша, ты будешь заниматься Луной, скоро туда полетим, и мне нужен специалист и новые сведения». После меня год за годом брались аспиранты для исследования Луны и планет. Наши данные часто использовались при планировании космических полётов к Луне и планетам: по Венере – Стародубцевой О. М., по Марсу – Лупишко Д. Ф., по люминесценции Луны – Цветковой В. С., по восстановлению из-под замытия изображений планет – Дудинов В. Н.

Однажды я присутствовал на заседании Комиссии по стандартам. Она собиралась раз в год. Там же утверждался стандарт планет – все данные: от фотометрических до механических. Их пересматривали раз в год. Они служили справочником для специалистов, которые проектировали космические аппараты. Из разговора с соседом я выяснил, что он планирует посадку человека на Луну в 1969 году, рассчитывает режим и траекторию мягкой посадки. Выяснилось, что К. П. Флоренскому он готовил материал по выбору мест посадки, и что аппарат он сажает в подсолнечную точку, чтобы солнце светило сзади и не засвечивало иллюминатор. Я сказал, что он угробит космонавта, поскольку при таком режиме на Луне ничего не видно. «Как же? – говорит он. – Мы слепили из алебастра место посадки и там хорошо видны все неровности и кратера». С алебастром я согласился, но Луна не из алебастра и на ней ничего не будет видно. Через месяц к Н. П. Барабашову приехал какой-то представитель и просил прислать консультантов по изготовлению тренажёров для космонавтов. Николай Павлович отправил меня и М. Ф. Ходячего в Киев для этой работы. Мы ознакомились с этим тренажёром, изготовленным в институте Гражданской авиации совместно с заводом Арсенал. Тренажёр представлял собой стенд размером 2x3 метра, где вылеплено скульптором, по фотографиям, место посадки. Мы предложили нанести на него окись железа. После этого все убедились, что под солнце садиться невозможно. И траектория посадки была повёрнута на 90 градусов.

В 1960 г. Леонид Афанасьевич поступил в аспирантуру Харьковского государственного университета, которую закончил в 1963 г.

О законе отражения света Луной.

Работа Леонида Афанасьевича «Отражение света лунной поверхностью», опубликованная в Циркуляре Астрономической обсерватории в 1963 г., стала началом его многолетних исследований по закону отражения света лунной поверхностью. Другая его работа, вышедшая в 1965 г., в Вестнике Харьковского государственного университета называлась «О законе отражения света лунной поверхностью». Эта работа вызвала у меня изумление. В предположении чрезвычайно раздробленной лунной поверхности, исходя только из простых геометрических и других элементарных, по словам автора, соображений (всё гениальное просто), делается ряд важных выводов об особенностях отражения света Луной.

Эта работа мне запомнилась. В то время мы с Леонидом Афанасьевичем встречались. Во время вечерних прогулок бывали беседы такого содержания. «Представь себе, – говорил Леонид Афанасьевич, – поверхность со сложным рельефом (в масштабе мезорельефа, так я теперь понимаю). И эта поверхность чрезвычайно раздробленная». После этого следовали взаимно-перпендикулярные плоскости, которые Леонид Афанасьевич чертил пальцем в воздухе, и контур рельефа, изрезанный мельчайшими неровностями (знаменитая картинка Леонида Афанасьевича). После серии прямых, нанесенных на рисунок, естественно в воздухе, мне приходилось выслушивать роль отражения, рассеяния, затенения света на этих неровностях и т.д. Однако вскоре мои мысли рассеивались, и я уже не в состоянии была следить за дальнейшим ходом рассуждений. Этот эпизод я привела для того, чтобы показать, насколько Леонид Афанасьевич был поглощён решаемой им задачей.

О стеклянных шариках и оппозиционном эффекте.

Ещё один эпизод из давнишних времён, о котором мне напомнил Ю. В. Корниенко, друг и соратник Леонида Афанасьевича. Леонид Афанасьевич предсказал наличие стеклянных шариков на лунной поверхности. Мне он об этом говорил, но нигде не публиковал. Рассказал Леонид Афанасьевич об этом и Ю. К. Корниенко. И, когда стало известно, что в лунном грунте, доставленном АМС Луна-16, обнаружены стеклянные шарики, то Ю. В. Корниенко вспомнил об этом, хотя прошло несколько лет, и поздравил Леонида Афанасьевича. Не избалованный признанием его заслуг, Леонид Афанасьевич был приятно удивлён.

В своей основополагающей, по видимому можно и так сказать, статье «О природе оппозиционного эффекта», опубликованной в Вестнике ХГУ в 1980 году, Леонид Афанасьевич уже уверенно писал об оптической концентрации света на источник, вызванной глорией на прозрачных шарах, в том числе и на стеклянных шариках, в случае Луны.

Снова о законе отражения света.

В 1965 г. Леонид Афанасьевич защитил диссертацию на соискание учёной степени физико-математических наук «О законе отражения света лунной поверхностью». Научным руководителем был, как это написано на титульном листе, академик АН УССР Н. П. Барабашов.

Но перед этим Николаю Павловичу пришлось побеспокоиться. Предложенные им оппоненты, получив диссертацию Акимова, один за другим выходили из строя. У Цесевича случился инфаркт, у другого оппонентаттоже что-то серьёзное произошло. В конце концов, Николай Павлович договорился с физиком-ядерщиком А. К. Вальтером, с которым был в дружеских отношениях. У него тоже случился, кажется, инфаркт. Но, наверное, у А. К. Вальтера было достаточно крепкое здоровье, и он, в конце концов, смог «переварить» диссертацию Акимова. Так шутили сотрудники обсерватории по поводу Акимовской диссертации.

После защиты диссертации последовали годы и годы напряжённого труда. Леонид Афанасьевич продолжал уточнять и улучшать закон отражения света лунной и другими предельно шероховатыми поверхностями. Последовали серии фотографических и фотоэлектрических наблюдений Луны, измерений земных и лунных образцов. Он конструировал, изготовлял приборы, разрабатывал схемы новых электрофотометров, паял и т.д. И всё это делал сам, вплоть до вытачивания деталей на станке. Леонид Афанасьевич любил повторять: «Я привык работать за семерых». Он не умел беречь себя, щадить нервные клетки. И когда Леониду Афанасьевичу было уже за 70, я ему говорила: «Ну, ты хоть сейчас не работай за семерых».

Об образцах, земных и лунных.

На измерение образцов, по которым изучалась и сравнивалась с лунной модель поверхности и распределение яркости при различных условиях освещенности и степени её раздробленности, Леонида Афанасьевича благословил, надо полагать, Николай Павлович, который ещё в 1944-1945 гг. совместно с А. Т. Чекирдой занимался образцами. Его первая совместная с Н. П. Барабашовым работа, связанная с измерениями образцов, вышла в 1963 году в Циркуляре Астрономической обсерватории. И с этого времени в течение двух десятилетий он измерил бесчисленное количество земных образцов.

Не остались в стороне и задачи по имитации поверхности Марса с его фотометрическими характеристиками в земных условиях. С этой целью были отобраны и измерены на индикатометре образцы из песков, окрашенных окисью железа разной концентрации. Совместная статья Леонида Афанасьевича с Н. П. Барабашовым «Об отражении света от песков, окрашенных окисью железа» была опубликована в 1970 году в Вестнике ХГУ. Интересная статья. В ней, между прочим, наряду с оптическими характеристиками девяти образцов из песков с окисью железа и образца из снега приводятся данные для образца из пыли, полученного во время пылевой бури в Харькове в феврале 1969 г. Я помню эту бурю, дошедшую до нас из Целиноградской области. Тогда грунт, здания, одежда людей – всё было серым.

Вспоминается небольшой забавный эпизод, связанный с исследованием образцов. В одной из своих очередных встреч с Николаем Павловичем, который обычно принимал аспирантов и сотрудников у себя дома на Пушкинской улице, Леонид Афанасьевич оставил для прочтения черновик по результатам измерений образцов. В нём, давая характеристику образцов, об одном из них написал «… какая то мура», с ударением на последнем слоге. Черновик он писал для себя, и в таком виде, забыв уточнить характеристику образца, отнёс Николаю Павловичу. Через какое-то время Николай Павлович даёт Леониду Афанасьевичу текст предполагаемой совместной статьи. В характеристике образцов о последнем было написано «… и красная мура», с ударением на первом слоге. Посмеялись. Николай Павлович обладал большим чувством юмора. Я как-то спросила у Леонида Афанасьевича: «Интересно, как бы отнёсся Николай Павлович к тому, что рынок у метро «Академика Барабашова» в обиходе называют «Барабашка»». «С юмором» – ответил он.

Первая автоматическая межпланетная станция, АМС Луна-16, доставившая лунный грунт на Землю, была запущена 20 сентября 1970 года. И уже в середине декабря этого же года Николай Павлович отправляет Леонида Афанасьевича в Москву, в ГЕОХИ для измерений лунного грунта. Нагруженный аппаратурой весом не менее 50 кг, он прибывает в Москву и задерживается там на две недели. Лунный грунт приносили Леониду Афанасьевичу в маленьких кюветках и следили, чтобы с ним ничего не случилось. На мой вопрос: «Какой из себя лунный грунт?» Леонид Афанасьевич отвечал примерно так: «Невзрачный, тёмно-серый, ничего особенного. На Земле и получше есть».

Первые научные результаты по исследованию лунного грунта, доставленного АМС Луна-16, в том числе и статья Акимова Л. А., Барабашова Н. П., были опубликованы в 1974 г. в сборнике «Лунный грунт из Моря Изобилия».

В дальнейшем последовали новые измерения грунта, доставленные АМС Луна-16, Луна-20 и Луна-24. Результаты измерений опубликованы в совместных статьях с Антиповой-Каратаевой И. И., Езерским В. И., Псарёвым В. А., Шкуратовым Ю. Г. и опубликованы в журналах и в книге «Лунный грунт из Моря Кризиса», 1980г.

Оптические характеристики образцов исследовались на индикатометрах. Я не знаю, сколько всех индикатометров было на обсерватории со времён Н. П. Барабашова, но к тем фотоэлектрическим индикатометрам, на которых Леонид Афанасьевич измерял образцы, он имел самое прямое отношение. Несколько слов о большом фотоэлектрическом индикатометре. Этот индикатометр со штангами около полутора метра рассчитал, сконструировал и сделал электрические и оптические схемы Леонид Афанасьевич. Механическая же часть была поручена В. Дутову и обошлась в изрядную сумму, что повергла в шок Леонида Афанасьевича. Он привык к экономии средств.

В дальнейшем этот индикатометр с лёгкой руки Леонида Афанасьевича получил название мочалометра. Дело в том, что подбирая пористый образец, Леонид Афанасьевич остановился на пористой губке – обычно используемой как мочалка. Отсюда и пошло это название. За мочалометром последовал фотоэлектрический индикатометр – поляриметр, изготовленный Леонидом Афанасьевичем. На этом индикатометре проводились измерения как земных образцов, так и лунного грунта.


Об опорном каталоге.

«Опорный каталог оптических характеристик 255 избранных участков лунной поверхности» – такое полное название каталога.

Это фундаментальное исследование было задумано и осуществлено Леонидом Афанасьевичем с целью уточнения закона отражения света лунной поверхностью. Однако каталог имеет и большую самостоятельную ценность.

Первоначально Леонид Афанасьевич предполагал построить каталог по фотометрическим измерениям снимков Луны, полученных в 1968-1971 гг. на телескопе АЗТ-8. Однако из-за обнаруженной ошибки, присущей фотографическому методу, 10-15% от измеряемой величины, он забраковал всю серию полученных снимков Луны. Но не легко было Леониду Афанасьевичу отказаться от фотографического метода наблюдений, так как этот метод давал некоторые весомые преимущества перед фотоэлектрическим. После долгих исканий он разработал свой метод фотографической обработки изображений и даже приобрёл специальные вертикальные кюветы, которые были сделаны сотрудником Астрофизического института в Алма-Ате, Егоровым.

В 1976-1978 гг. Леонид Афанасьевич провёл новые фотографические наблюдения с фотоэлектрической калибровкой и контрольными фотоэлектрическими измерениями точек на Луне. Был получен первый опорный каталог. Однако даже при таком методе Леонид Афанасьевич не смог добиться достаточно высокой точности. В конце концов, он отказался от фотоснимков.

В 1982-1984 гг. были проведены фотоэлектрические измерения, которые и стали базой опорного каталога.

Все эти наблюдения и летом и в зимнюю стужу отнимали у Леонида Афанасьевича много сил и здоровья. Зимою электрофотометр нестабильно работал – то иней появлялся, то фотоумножитель начинал шуметь и т.д. Леонид Афанасьевич не любил тепло одеваться, так как это сковывало движения. Не раз и не два приходилось, во время наблюдений, лезть на верхотуру башни АЗТ-8, так как заклинивало купол. Гуляли сквозняки, болели зубы. После наблюдений Леонид Афанасьевич отогревался возле отопительной батареи в подвале.

Так был получен опорный каталог с точностью 2%.




Снимок Луны с точками, в которых проводились измерения

И снова о законе отражения света.

Итогом многолетних поисков оптимального решения для описания отражения света от такой сложной поверхности как лунная, стал «Предельный закон». Чтобы получить этот закон, Леонид Афанасьевич рассмотрел влияние мезорельефа на распределение яркости по диску планеты. Было получено общее аналитическое выражение для силы света, отражённого от поверхности покрытой мезорельефом, с учётом наклона неровностей. В предположении предельно шероховатой поверхности из этого выражения Леонид Афанасьевич вывел дифференциальное уравнение. С помощью этого уравнения при соответствующих предпосылках в конечном итоге Леонид Афанасьевич получает «Закон распределения яркости по диску планеты предельно шероховатой в масштабе мезорельефа», который он назовёт предельным законом.

Ещё один, эмпирический закон отражения света от поверхности со сложной случайной структурой рассеивающегося слоя, Леонид Афанасьевич вывел, используя опорный каталог и индикатометрические измерения лунного грунта и земных образцов.

Эти законы применимы для любой раздробленной поверхности со сложной структурой, в том числе и для Луны, астероидов, Меркурия.

Докторскую диссертацию под названием «Исследования закона отражения света лунной поверхностью» Леонид Афанасьевич защитил в 1989 году. В ней всё, что, так или иначе, связано с Луной и было получено Леонидом Афанасьевичем за 25 лет научной деятельности, – теоретические исследования, результаты наблюдений и индикатомертических измерений лунного грунта, земных образцов и метеоритов, собрано воедино и обобщено. Даже прочтение содержания в диссертации списка того, что сделано, впечатляет, не говоря уже о самой диссертации.

На автореферат диссертации от ряда учёных пришли хвалебные отзывы:

«… и в целом его работа может быть оценена как решение достаточно крупной и серьёзной теоретической проблемы представления отражательных свойств безатмосферных тел математическими моделями» – В. Г. Тейфель;

«Что же касается Луны, то выведенными Акимовым Л. А. и приведенными в диссертации и его многочисленных публикациях формулами, характеризующими закон отражения света лунной поверхностью, в последние годы широко используются селенологи, решающие различные задачи, касающиеся нашего естественного спутника» – Коваль И. К.

Официальным оппонентам был Л. В. Ксанфамалити. Ознакомившись с диссертацией и усмотрев в ней некоторые отклонения от стандартов диссертации, недостаточный объём текста и др., он в неофициальной беседе вопрошал: «Это что - заявка на гениальность?».

Вспоминает Ю. В. Корниенко: «Попросил меня Акимов просмотреть его докторскую диссертацию. Я начал читать и делать по 2-3 замечания на каждой странице. Потом спохватился – да это же Лёшкин сжатый стиль изложения».

Да, действительно, у Леонида Афанасьевича был принцип – по существу и ничего лишнего.

О статьях.

Их было много, с одной стороны, но с другой, по сравнению с другими, не так уж и много. В своих статьях он придерживался всё того же принципа: «по существу и ничего лишнего». Печатался он в основном в отечественных изданиях. Он был патриотом, считая что, прежде всего, надо заботиться об отечественном престиже. Со временем он, возможно, печатался бы и в зарубежных изданиях, но он не владел, в достаточной мере, английским языком. Знал он его в пределах понимания научных статей. Часто Леонид Афанасьевич переводил только подписи под рисунками и таблицами, и уже схватывал суть статьи. Он не мог себе позволить тратить время на изучение языка. Хотя в молодости Леонид Афанасьевич доказал себе и всем, что если надо, он сделает. К примеру, вызвали его как-то в соответствующий отдел университета и предложили поехать на год, по обмену, во Францию. Поставили условия – французский язык выучить за полгода. Выучил и успешно сдал экзамен, сначала в Киеве, а потом в Москве. По неизвестным причинам эта поездка не состоялась. Леонид Афанасьевич не огорчился. Он вовсе и не хотел туда ехать.

Было много и совместных статей: по Луне – с Н. П. Барабашовым, Ю. В. Корниенко, В. И. Езерским, Ю. Г. Шкуратовым, В. А. Псарёвым, И. И. Антипово-Каратаевой, В. В. Корохиным, Ю. И. Великодским, Н. С. Олифером, Н. В. Опанасенко, В. П. Тишковцом и другими; по Марсу – с Д. Ф. Лупишко; по Юпитеру – с О. М. Стародубцевой, В. В. Корохиным; по астероидам – с Д. Ф. Лупишко, В. Г. Шевченко, И. Н. Бельской.

Леонид Афанасьевич всегда был для меня непререкаемым авторитетом в научных вопросах. Но величие Акимова Л. А., как исследователя Луны, я смогла оценить только сейчас, просматривая его статьи при написании этого очерка.

Окончание лунной деятельности.

Постепенно Леонид Афанасьевич отошёл от лунных исследований. Мне он сказал так: «Юра Шкуратов, со своей группой, справится и без меня. А я своё дело сделал».

Но это не был закат его научной деятельности. Леонид Афанасьевич перешёл на исследования Солнца, которыми уже давно занимался параллельно с лунными, и многого другого (наблюдения солнечных затмений, исследование астроклимата, изучение влияния планет на солнечную активность).




Акимов Л. А. Здравствуй, добрый человек!

Воспоминания и всякое.

Сейчас я часто сожалею, что я не расспрашивал своих родителей об их жизни. Мне казалось это неудобным. Мать иногда делилась воспоминаниями. Теперь я хочу рассказать о себе, может потомкам будет интересно.

Давно усвоил правило: «Говори правду. Тогда тебе не надо держать в голове кому, когда и что ты сказал ». Этому правилу я собираюсь следовать и в дальнейшем.

Родился я в деревне Капризка Покровского района Орловской области. Отец Акимов Афанасий Логвенович 1900 г. рождения, неграмотный, деньги считать умел, правила арифметики знал, на моей памяти работал плотником в колхозе. В моей памяти он предстает с деревянным ящиком, в котором лежит топор, пила, рубанок, долото, угольник, бурав, рулетка и гвозди.

Мать Акимова (в девичестве Закутаева) Ефросинья Тимофеевна 1910 г. рождения. Замуж вышла в 18 лет. В 1929 году, когда образовался колхоз, она закончила 1 класс ликбеза. Умела читать по складам. Когда я учился в университете, она иногда мне писала короткие письма печатными буквами.

Что бы она ни делала - всегда с полной отдачей сил. С 1947 по 1960 год работала дояркой. Надаивала по 6500 литров молока от каждой из 18 коров, закрепленных за ней. Их надо было и доить, и чистить, и кормить, и поить, и ласкать, и говорить им добрые слова, за что коровы ее обожали. Не раз была участницей ВДНХ. В 1956 году за хорошую работу была награждена орденом Ленина. Тогда художник написал ее портрет. На пиджаке орден и множество медалей. Среди них и медаль Матери-героини. Нас было пятеро детей (Николай, Александр, Леонид, Иван, Мария). Еще двое (Толя и Надя) умерли грудными из-за недостаточного питания в 1933 году.



Мама рассказывала, что ее мама умерла от тифа в 1918 году. «Вскоре отец женился на женщине, у которой было своих трое детей и нас двое с братом Ильёй (он был на 5 лет моложе). Жили голодно, мачеха нас не любила. Иногда я ходила побираться в соседнюю деревню. Надают кусков хлеба, сама наемся и брата накормлю. Если отец узнавал про это, то стегал ремнем безжалостно. С 11 лет меня отдавали батрачить на лето. Я смотрела за детьми хозяина, кормила их, доила корову, убирала в доме, полола огород, стирала. За это меня кормили, а осенью, когда отец забирал меня домой, хозяин давал еще и мешок ржи или проса.»

Сейчас, когда я от очернителей советской власти слышу, что кулаки – это работящий народ, а бедняки и батраки – лодыри и неумехи, все мое естество восстает, а образ матери просит о защите от несправедливости.

Работала она споро. В 4 часа вставала, топила печку, готовила еду на день. К 6 часам шла на ферму кормить, поить, убирать и доить коров. В 10 возвращалась, немного отдыхала. В 12 снова на ферму. В 15 возвращалась, кормила нас, выполняла всякую домашнюю работу, а работы было много – семья большая. Потом снова на ферму. Дважды избиралась депутатом областного Совета. Люди приходили к ней со своими жалобами. С этими жалобами ходила в сельсовет или диктовала нам письма в район или область, поскольку сама писать не умела.

Вспоминала, как ее сватали: «Приехал мужик из соседней деревни. Смотрю, старый (он был на 10 лет старше), тощий. Когда пошла его провожать, то сказала, чтобы он отказался от меня, я с ним жить не буду. Ты меня не знаешь, а такое говоришь, сказал он, не беспокойся, со мной тебе будет хорошо. Дома я было стала возражать, но сводный брат Федя долго бил меня вожжами, потом еще отец добавил. Три дня потом могла спать только лежа на животе. Месяц я привыкала к новой семейной жизни, а потом отца и полюбила за его мягкий спокойный характер. За всю жизнь он меня и пальцем не тронул, не то, что в других семьях. Слова плохого от него не слышала.

Брат Илья после семилетки поступил в училище в Орле. На выходные приезжал к нам. Мы снабжали его продуктами на неделю. Так и выучили. Потом он работал в Ливнах, преподавал математику в школе. В 41 году пошел в Армию. В августе погиб.»

Помню и я некоторые моменты той войны. Помню, как наши отступали. Усталые, изможденные солдаты шли по улице деревни. И в детской душе разрасталось смятение. Нас бросали, не могли защитить. Идет что-то страшное, неотвратимое. Потом был обстрел деревни. Рвались снаряды. Мать свалила нас под окном хаты. Потом вой снарядов прекратился. Послышались автоматные очереди и тарахтенье мотоциклов. Затем немецкая речь и кудахтанье кур во дворе. В дом вошел немец с автоматом. «Матка курка, матка яйки» - первые слова, которые я услышал от немцев. Потекли долгие два года в оккупации. Наша деревня находилась недалеко от передовой позиции. В огороде стояли немецкие дальнобойные пушки. Часто ухали. Наши им тоже отвечали. Мы прятались в подвале. В разные месяцы тут побывали и немцы, и румыны, и итальянцы. Хату нашу перегородили. В одной части, где печка, жили мы, а в другой всякие захватчики. Зимой топили печку нещадно. Сожгли все деревья в саду. Мы спали на печке (русской). Жара была нестерпимая.

По нашей деревне проходила вторая линия обороны немцев на Орловско-Курской дуге. Так ее называли до Хрущева. Зимой 43 года нас выселили на 60 км на запад в село Нарышкино. Разместили по домам. Там мы и встретили освобождение. Помню разрывы снарядов, гранат и стрельбу. Мы сидим в темном погребе. Вдруг открывается дверь и на пороге в потоке яркого света «Наш», как святой. Сколько долгожданного ликования!

И вот мы пошли домой. На тачке пожитки, картошка и младший брат Иван. Ему 2 года. Навстречу идут и едут наши солдаты. Вокруг дороги разбитые пушки, танки, танкетки, машины. Ночевали на какой-то станции, сидя на полу. Прилечь негде. К вечеру следующего дня добрались до своей деревни. На месте нашего дома одна печка. Мы ее растопили, сварили картошку, поели и легли спать на своей печке счастливые после всех мытарств.

Потом была всенародная стройка. Недалеко от колодца месили ногами глину с соломой, делали из этого месива большие плотные бруски и выкладывали их клетками на просушку. Из них потом клали стены домов. Некоторые копали землянки.

А вокруг были склады с немецкими боеприпасами. Саперы собрали мины и снаряды только около дорог. А очистка территории от всего этого наследия проводилась только весной 44 года. А до этого около разбитых блиндажей и в окопах можно было найти немецкие винтовки, ящики с патронами. Почти у каждого из ребят, кто мог поднять винтовку и не упасть при отдаче после выстрела, была винтовка. На складах в углублениях на склонах лугов лежал порох разного вида. Был и в шелковых мешочках (для дальнобойных орудий). Порох вытряхивали, а из мешочков шили кофты. Длинным порохом растапливали печку.

Много ребят тогда погибло при разряде снарядов, при взрывах гранат. Дело доходило до соревнований на время удержания гранаты в руке после выдергивания кольца, пока у одного смельчака не оторвало руку. Однажды мы со своим соседом ровесником нашли ящик капсюлей, длинных, как авторучка. В зигзагообразном окопе развели костер. В костер по очереди бросали эти изделия и бежали за поворот. После взрыва бросали следующее. В очередной раз стоим за поворотом, а взрыва нет. Товарищ пошел и увидел, что игрушка не в костре, а рядом. Поднял, бросил в костер, а когда повернулся чтобы убежать, она взорвалась. Ему мелкими осколками изрешетило спину. Через несколько дней он умер от заражения крови. После этого случая я перестал участвовать в играх с оружием.

А по вечерам было жутко. Что-то тявкало и скулило (наверное лисы), выло (наверное волки), жалобно мяукало (одичавшие кошки), жутко ухало, хохотало и плакало (может совы и филины). Говорили, что это души погибших. А таких душ тут было много. Около взорванных блиндажей, вблизи окопов валялось изодранное нижнее белье, остатки одежды, кости.

Лис и волков было много. Помню, как прошла моя первая встреча с волком. Я пошел по тропинке в зарослях лопухов и крапивы проведать своего друга, который жил через 3 дома от нашего. Навстречу мне идет какой-то серый теленок. Мы мирно, почти касаясь, обошли друг друга. Потом сзади я услышал крики «Волк!». Я побежал посмотреть. Его уже не было. Когда мне рассказали, как он выглядит, я понял, что мы с ним встречались. Потом я видел их не раз. После войны отец пас стадо – колхозные и частные коровы, овцы, козы. Часто меня брал с собой помогать. При нападении волка коровы начинали мычать и собирались в круг рогами к волку. Отец сажал меня на вола, а сам большой палкой бил по морде волка, вцепившегося в овцу или козу. Волк отпускал жертву, когда из носа уже текла кровь.

В стаде был один бык. Свирепый, стреноженный, с кольцом в носу. За всеми незнакомыми он гонялся, стараясь поддеть рогами. Когда отец меня первый раз взял с собой, то бык с ревом направился ко мне. Отец отогнал его, а потом началось обучение и быка и меня. Набрали камней и комьев земли, отец мне дал большую палку. Моя задача была – показать быку кто здесь главный и не отступать ни на шаг. Еще издали, когда бык, роя копытами землю и угрожающе мыча, стал приближаться ко мне, я бил его по морде камнями и грудками земли. Когда он приблизился на расстояние палки (а она была метра два длиной), я изо всех сил стал бить его по морде, норовя попасть и по кольцу, немного отступая. И вот бык остановился, а я продолжал его колотить. Тогда он стал отступать, а я наступать, пока он не развернулся и не пошел от меня. С этого момента он меня слушался. Со стороны, наверное, было комично видеть, как взрослый мужик во всю прыть убегает от быка, а семилетний ребенок бежит наперерез, останавливает животное и возвращает его в стадо.

Землю обрабатывали тяжким трудом. В колхозе была одна лошадь, на которой и пахали и ездили раз в неделю за почтой (а до войны было 80). Было семь коров, на которых тоже пахали. Помню первую послевоенную посевную. Три мужика с шайками, привязанными через плечо белым чистым полотенцем, размеренно разбрасывают из шаек пшеницу. А за ними бабы и коровы тащат легкие бороны, загребая семена. Косили хлеб косами, вязали снопы. Потом свозили снопы к амбару и там молотили цепами. Это слаженная работа. Четыре мужика в четыре цепа колотили размеренно снопы, не мешая друг другу.

Свои 50 соток приусадебного участка копали лопатами. Управлялись за неделю. Николай копал по 3-4 сотки в день, Сашка по 2-3, я немного больше одной. Сажали, в основном, картошку. Меньшие участки были заняты капустой, огурцами, пшеницей и коноплей.

Из пеньки плели веревки, лапти. Пеньку пряли, из нее ткали холсты для белья. Интересно, что в первые послевоенные годы деревня возвратилась к натуральному ведению хозяйства, возвратилась в архаичные времена. Для прядения бабы зимой собирались по несколько человек в одной хате со своими прялками. Обсуждали новости и пели песни. Когда я слышу по радио песни прях («а в субботу я куделечку напряла»), то, конечно, впечатление для непосвященного слушателя весьма бледное. Но нужно видеть и слышать эти песни на работе, когда под этот быстрый ритм бабы крутят прялки и дергают пеньку или шерсть из кудели («с песнею труд человека спорился»).

Развлечения тоже были старые. Весной водили хороводы. Зимой молодежь собиралась в какой-нибудь хате (по очереди). Пели песни, танцевали под частушки («с пригудками»), играли в разные игры, которые хорошо описаны в «Даурии».

До 4-го класса я был очень набожным человеком. Читать я научился рано. Иногда зимой у нас собирались бабы и старухи. Приносили всякие религиозные книги и просили меня почитать для них. До сих пор я помню описание конца Света. Потом обсуждали прочитанное. Потом шли живые рассказы про колдунов и ведьм. Героями или свидетелями рассказанного были жители нашей или соседней деревни. Я все это впитывал детской душой, и страшно боялся всякой нечистой силы. Когда дошла весть о взрыве атомной бомбы в Японии, с описанием этого ужаса, все вспомнили слова из Писания «Загорится земля и небо». Ждали конца Света. Я не хотел этого конца, часто плакал, просил Бога не делать этого. Ночью мне снились огромные эскадрильи самолетов (я их в войну насмотрелся), которые несли смерть на нашу землю. Я просыпался с чувством ужаса.

Когда по истории Древнего Мира нам рассказали о боге Ра, о греческих богах, о египетской богине Исиде и боге Осирисе, я пришел к выводу, что это явление сугубо человеческое. Неуважительное отношение к Богу у меня не возникло (наверное, слишком сильно было детское благоговение перед ним, испытываемое ранее), но перестал бояться нечистой силы.

В школу я пошел в 1945 году. Школа была километра за два от дома. Пока не выпал снег, ходил босой в школу каждый день. При заморозках через каждые метров 200 бега останавливался и прижимал подошвы к икрам ног для согревания. Зимой ходил один раз в неделю в ботинках брата, который оставался дома. Букварь был один на 7 человек. Его давали на неделю каждому по очереди. За эту неделю стараешься его прочитать от корки до корки. Тетрадь была одна по чистописанию. Остальное писали на чем попало, на обрывках газет или углем на дощечке. К третьему классу учебники и все тетради были у каждого, а у меня появились лапти, и я мог ходить в школу зимой.

Интересный человек был наш учитель, Михаил Алексеевич Парфенов. Он начинал занятия в школе в середине или конце сентября, после уборки урожая, раньше родители не отпускали. А кончал в конце апреля, дальше идет огородный сезон. За эти 7-8 месяцев он успевал впихнуть в нас всю программу. При этом занимались параллельно 1 и 3, 2 и 4 классы. Когда в 1949 году мы уезжали по вербовке в Калининградскую область, я попросил у него справку с места учебы. Он мне сказал, что справок он не дает. Твои знания в новой школе и так оценят. Скажешь в каком классе учился и все. Я даже для поступающих в Орел справок не даю. Они говорят, что учились у Михаила Алексеевича и этого достаточно. Мы уехали в феврале. Пока доехали, пока разместились, пока нашли школу, был уже апрель. В школе мне сказали, что без справки меня неделю подержат в 4 классе, а потом, если буду плохо учиться, переведут в 3-ий. Дома я заливался слезами, уткнувшись в колени матери. Ведь два месяца перерыва в учебе. Какое же было мое удивление, когда я узнал, что по двум предметам я был даже впереди еще в феврале. Меня оставили в 4-ом, а за хорошую учебу мне учительница подарила то ли свои, то ли своего сына слегка поношенные туфли. Я в них ходил в 5-ый класс.

Голод в 1947 году был тяжелым. Снег в 46 году растаял рано, наверное, в марте. А потом дождя не было. Все высохло. Хлеба доставалось по 100 г на трудодень. От картошки при всей экономии в апреле остались только срезки для посадки. Дальше пошла только трава. Мать варила 2 чугуна снытки (загружалась крапива, лебеда, конский щавель, клевер). Нахлебаешься этого варева – живот полный даже дышать тяжело, а есть нестерпимо хочется. Выручала хлебная барда, за которой ездили с тачкой на отстойные пруды Куракинского спиртзавода. Люди заходили в пруд и черпали вместе с остальным илом эту барду. Ее добавляли в лепешки из той же травы. Это спасало от опухания. Наверное, там были какие-то белки. До конца мая отстойник с довоенной бардой был полностью вычерпан и перешли на дореволюционный пруд. Эту я переносить не мог. Братья ели, а меня тошнило. Стал опухать. Спасла пшеница молочной спелости. Мать рвала колоски, выжимала из них молоко, сквашивала и варила кисель. Постепенно опухоль прошла.

В 47 году воспитывалось во мне и чувство долга. В феврале 46 года наша семья пополнилась. Родилась сестра Маруся. Последний и очень желанный ребенок. Четыре парня и, наконец, девочка. Бывало, когда мы разбушуемся, мать говорила: «Ну все. Надысь приходила женщина из Сергеевки, у нее четыре девочки, предлагала поменять одного или двух на девочек. Я сначала отказалась, а теперь, наверное, соглашусь». Мы немного остывали от такой перспективы. Теперь и у нас есть сестра.

Наверное, в больших семьях так было заведено, что старшие дети выхаживают младших. Все на работе, а я оставался на хозяйстве, присматривал за Иваном и Марьей. Сестру я качал, пеленал и кормил. Молока у матери почти не было. 47 год. Где-то достали пуд пшена для Марины. Утром в маленькой кружке варили для нее кашу на воде. Мне нужно было, когда она расплачется, хорошо пережевать ложку каши, выплюнуть это в марлю и дать сестре эту соску. Она сосала, а я глотал слюни. И за все время я ни разу не проглотил эту кашу, хотя есть хотел нестерпимо.

Стадо пасти мне больше нравилось осенью. Летом, на утренней заре еще холодно. Одеваешься потеплее. А днем жарко, коровы разбегаются от оводов и слепней (зыкают), их надо возвращать в стадо. Набегаешься до седьмого пота. Осенью стадо ведет себя спокойно. Наевшись, ложатся на отдых, жуют жвачку. В это время я любил лежать в траве, слушать свист ветра в былинках, глядеть в небо на облака, представляя, как бы я играл в тех облаках, перелетая с легкостью с одного на другое.

Орловская область расположена на среднерусской возвышенности. Здесь и в соседней области берут начала речки бассейна Оки и Дона. Много лугов с ручьями, заросшими ивами. Из ив плели зимой корзины. В лугах клубника такая, что развернешь траву, а там все красное. Внизу в метрах двухстах от дома текла быстрая, шумная речка. До войны она была перекрыта плотиной, образовался большой пруд. Утром отец меня брал на пруд, там доставал кубарь, из него в ведро высыпал с десяток плотвы – наш утренний завтрак. Во время войны плотина была разрушена.

К речке спускались три больших луга. Зимы тогда были снежные. Весенний паводок был обильный и дружный. Речка шумела и ревела, особенно, когда из лугов вырывался поток, запруженный снегом. Я любил этот шум, он возвещал наступление весны, все мое существо приветствовало ее пришествие. Читая Некрасова (идет, гудет зеленый шум), моя память воскрешала эти картины.

Конец войны мне запомнился так. По дороге скачет на лошади почтальон и кричит: «Победа!». Тогда за почтой он ездил раз в неделю на соседнюю станцию Змеевку (20 км.). Мы бежим следом и тоже орем: «Победа!». А бабы стоят у домов и плачут.

В 1949 году мы переехали в Калининградскую область. Туда вербовали со всех областей. В нашей деревне были крестьяне из Орловской и Рязанской. В соседней - из Вологодской. Поскольку все были из русской глубинки, а радио тогда не было, то принесли с собой свои диалекты, свой говор, свою мелодию речи. На первых порах даже трудно было понять друг друга. Мы говорили: « Манькя, Ванькя». Рязанцев дразнили: «На погребисэ куриса яйсо снесла». Вологодцы, кроме своего «о» растягивали некоторые ударные слоги в словах и писали: «рукам, ногам» в дательном и творительном падежах. Но постепенно все сгладилось.

По условиям переселения на три года мы освобождались от налогов и от призывов в армию. Тогда еще деревня не пила. Было много молодежи. Играли свадьбы. Потом ребят стали забирать в армию. Они, как правило, назад не возвращались. В деревне оставались девчонки. Жизнь тускнела и хирела.

В пятом классе я учился в городе в райцентре Гвардейске. Там мы жили в интернате вместе с братом, который заканчивал 7-ой класс. Потом он поступил в Энергетический техникум в Калининграде.

Средняя школа была одна на весь район. Тогда было всеобщее начальное образование. В 6-ом и 7-ом классе я учился в соседнем районе, где была семилетка. До этой деревни от дома было 9 км. Ходил туда пешком один из всей деревни. Когда я пошел в 6-ой класс, в соседней деревне (за 3 км от дома) открыли 5-ый класс. И меня уговаривали поучиться еще год в том же классе. Но для меня была противна мысль - учить то, что я уже знаю. Я наотрез отказался и ходил один в эту дальнюю школу. Почти 2.5 часа в один конец. Конечно, было страшно выходить поздней осенью или зимой в темноте в 6 часов, когда на дороге ни души, или возвращаться тоже в темноте. Дома я успевал сделать только письменные задания, а для устных мне достаточно было внимательно слушать рассказ учителя. В выходной я наверстывал устные задания.

В 8-ом классе уже надо было учиться в райцентре. До него 20 км. При школе был интернат, где жили ученики из далеких деревень района, таких, как наша. Гвардейск был военным городком, и в старших классах учились, в основном, дети офицеров и районного начальства. Треть была таких, как я. Язык у меня не был хорошо подвешен, да еще, иногда прорывался орловский деревенский выговор, вызывающий улыбку учеников. Я страшно волновался, стеснялся и запинался у доски. Задачи и по математике и по физике и по химии я решать любил и решал быстро. Но у доски, когда меня спрашивали на основании какой теоремы я так делаю, или на основании какого закона, я четко ответить не мог. Мне ставили двойки. Например, когда меня спрашивали первый закон Ньютона, я называл закон всемирного тяготения. Я его ставил на первое место. А тот закон, который гласит, что если тело не трогать, то оно будет заниматься тем, чем занималось, я и за законом-то не считал. И так же понятно. Точно так же до меня не доходила необходимость доказательства теоремы, что всякая наклонная длиннее перпендикуляра, опущенного из точки на прямую.

В итоге я имел все четвертные двойки по физике, и экзамен перенесли на осень. Тогда экзамены сдавали каждый год, начиная с четвертого класса. Четвертый, седьмой и десятый были выпускными. С математикой было немного лучше. Я имел двойки в трех четвертях. В конце четвертой шло повторение, и учительница задала задачи с условием, что, если кто решит первым, то поставит пятерку. Я решил. Она вызвала к доске – покажи как. Я писал формулы, она спрашивала - на основании какой теоремы, я молчал. Она стала пытать учеников - кто мне дал решение. Они молчали. Потом она посадила меня за первую парту и дала 2 трудные задачи. Я их решил до конца урока. Она удивилась, про теоремы не спрашивала, поставила 4 за четверть, допустила к экзаменам, которые я сдал на четверку.

А с физикой пришлось все лето зубрить - какая формула (которые я хорошо знал и знал где их применять) каким именем называется. Это необходимо для выработки общего языка при обсуждении физических задач с коллегами. Экзамен я сдал на четверку.

Дальше пошло легче. Я уже тщательно запоминал имена теорем, формул и законов. В 10-ом классе у меня уже были все четверки и пятерки за исключением немецкого языка. Иностранные языки мне не давались. В университете по английскому у меня была твердая тройка. В аспирантуре тоже тройка. Всякие нелогические науки мне давались с трудом. Все естественные науки я любил. Мне нравилась математика, физика, химия, биология, география и, почему-то, литература. Я даже изредка писал стихи, наверное, натура романтическая. Эта романтика меня толкнула и в астрономию. Хоть мы жили и трудно, но, как и многие из предвоенного поколения и первых послевоенных лет, мы воспитывались в атмосфере подъема страны, гордости за ее победу, с желанием умножить достижения Родины. Эти качества, эти стремления я и сейчас ощущаю в некоторых статьях и высказываниях людей нашего поколения. Они пахали на благо Родины, но так и не дошли до властных структур. До 1985 года они считались слишком зелеными, а потом слишком старыми. Их быстро оттерло молодое, прагматическое, энергичное и циничное поколение. Но в семье не без урода. Горбачев, Ельцин, Кравчук, Кучма. Хотя, в какой-то степени, они тоже романтики, но капитализма. «Хотели как лучше…». Они, хоть и учили марксизм, но так и не усвоили, что главная задача при построении социализма – повышение производительности труда на основе научно-технического прогресса. Об этом твердил Ленин, это усвоил Сталин, и все что можно было, сделал для превращения страны в индустриальную державу. Это понимал Андропов и заказал Горбачеву подготовить доклад на эту тему. Горбачев доклад сделал, но, кроме болтовни, ничего не сделал для воплощения в жизнь задания Андропова.

Мне тогда казалось, что мои способности в точных науках лучше применить в астрономии, там большое поле деятельности. С этим желанием я приехал в Харьков и поступил на физико-математический факультет в 1955г. Конкурс был 4 человека на место. Сдавали 6 вступительных экзаменов (сочинение, математика письменная и устная, физика, химия, иностранный язык). На экономическом факультете был недобор. Сравните с сегодняшним положением (2008г. 2 экзамена. На физическом факультете 300 студентов, а на экономическом 3000) и вы увидите чем жила страна тогда и теперь.

Но вернемся в детство. В летние каникулы до 8 класса в мои обязанности по дому, кроме присмотра за младшими, входила прополка огорода и приготовление ужина для семьи. К концу июня картошка вырастала достаточно, чтобы ее можно было подкапывать. Ведро картошки я копал, чистил и варил с молоком на костре. Для этого нужно в чугун с картошкой налить немного воды. Когда вода начинает кипеть, долить молока и варить до готовности. Получалось вкусно.

После 8 класса я уже работал в колхозе. Это окучивание пропашных культур (картошка, свекла) с помощью двухлемешного плуга. Лошади обычно знали эту работу. Дойдя до края борозды, они поворачивали обратно. Если лошадь еще не привычная, то ею верхом управлял парень лет 8-10. Кроме этого косили траву на сено. Сгребали сено. Возили сено на скотный двор. Интересной была работа в ночную смену на молотьбе. Тогда комбайнов было мало. Хлеба косили, вязали снопы, снопы складывали в скирды. К скирде привозили молотилку. Молодежь подтаскивала снопы к молотилке, отгребала солому и мякину от молотилки. Мужики развязывали снопы и подавали в барабан молотилки. Это ответственная работа и нам ее не доверяли. Нередки были травмы рук. К утру нестерпимо хотелось спать.

Один или два раза в месяц в колхоз привозили кинопередвижку. Показывали кино под шум движка. Это был праздник. Особенно много собиралось народу на «Тарзан». В этом случае кино показывали не в клубе, а на улице, на пригорке, который шел от клуба вниз к речке. На этом пригорке мы зимой катались на санках. Ребята все «переболели» Тарзаном. Мы лазали по деревьям, делали лианы из цепей и веревок. Строили шалаши на деревьях. На пригорке около пруда росли в ряд 4 старые липы на расстоянии 15-20 метров друг от друга. Ветви соседних лип смыкались. Мы на них играли в латки, прыгая с ветки на ветку. Касаться земли запрещено. Тренировка была хорошая. Многие из нас могли поймать на лету стрелу, выпушенную из самодельного лука.

Осенью и зимой ребята, которые еще не доросли до клуба, выгребали солому из скирды и делали там «кубло». Забирались туда, и дальше шли рассказы по прочитанным книжкам, небылицы и были, подобные тем, что описаны в « Бежином луге».

С девчатами у меня отношения не складывались аж до конца аспирантуры по разным причинам. До девятого класса они меня вообще не интересовали. Потом я понял, что я повис в какой-то щели между городом и деревней. Для городских я был «деревня». Для деревенских слишком умным. Сначала – один старшеклассник в деревне, потом студент университета. К тому же по современным меркам я был (наверное, и остался) слишком идеальным созданием. Я старался следовать правилу «сделал дело, гуляй смело». После прочтения рассказа «Честное слово» я никогда не продавал этого слова. Кроме того, повзрослев, я решил, что никогда даже не поцелую другую девушку, кроме будущей жены. Попробуй с таким грузом наладить легкомысленные отношения с девицами. И все-таки я, в конце концов, нашел подобное моему создание в лице моей жены Наташи. Ей скоро тоже 70, а она так и осталась «пионеркой».

Близко познакомились мы с нею так. Я третий год учился в аспирантуре, а Наташа первый год после окончания университета работала солнечницей на обсерватории. В субботу впятером поехали с ночевкой на Донец. Уваров, сотрудник обсерватории и ее сокурсник (парень умный, но с шизоидным характером) наловил лягушек и бросил их в кастрюлю с кипятком. Наташа ругала его за такое, ничем не оправданное поведение. Я поддерживал ее, и мысленно заметил нашу родственность душ по отношению к этому поступку. Ночевали впятером в двухместной палатке. Я с краю, потом Наташа, потом Уваров, дальше Света наша сотрудница астрометристка. Утром я обнаружил, что Наташи нет. Света объяснила, что Наташа обещала Валентине Александровне (руководитель отдела Службы Солнца) наблюдать Солнце в воскресенье, а небо безоблачное. «А куда она пошла?». « А вот видишь след в росе?». След вел в противоположную сторону от станции. Заблудится девка, решил я, и побежал по следу. Про себя отметил верность слову и ее чувство долга. Я бы тоже так поступил. Родственность душ. Догнал, возвратил на путь истинный, дошли до станции, доехали до Харькова, разговаривали, немного узнали друг о друге. Потом подружились. Потом пришла любовь. А мне уже было 26 лет. Свои чувства я иногда выражал стихами. Вот один из них.

Ох, что я сделал, совсем не зная, Что значит в жизни любовь без края Я глупый вздумал в тебя влюбиться И вот добился – всю ночь не спится. И вот добился, что делать вздумаешь, Ты сразу рядом, ты за спиной стоишь, А обернешься – виденья нету И жить расхочется на свете этом. Или в тумане нестройных мыслей Во весь экран одна лишь ты, Меня лаская на шее виснешь Созданьем нежным моей мечты. И все из рук неверных валится, Все мысли одной тобой заграбастаны. Не знаю, что со мною станется, Но я кричу: «Люблю!» и баста.

В Университет я поступал спокойно. Конкурс большой. Я не самый умный из нескольких сот человек. Не поступлю – поеду к брату в Щекино, кончу техникум, буду работать на каком-нибудь заводе. Работать я не боюсь.

Экзаменов, кроме немецкого, я не боялся. Немецкий зубрил все лето после десятого.

Сочинение (по «Поднятой целине») написал на четверку. Дальше математика письменно. Отсеялась половина. Меня среди них не было. Потом устная. Этот экзамен я хорошо запомнил. Было четыре задачи и одна теорема. Две задачи я решил быстро, примерно за час. Относительно других у меня твердо возникло сомнение относительно их постановки. Когда окончательно пришел к убеждению в глупости этих задач и сформулировал правильную постановку, то поднял руку с просьбой выслушать меня и заявил, что задачи неправильные. Экзамены принимали Тарапов и Маслов. Они позвали меня к столу и я им выложил свои соображения. Они согласились.

После этого, проверив другие задачи и теорему, они начали мои испытания в прямом смысле этого слова. Они вспоминали нерешенные задачи предыдущего потока (а сдавали в два потока) и давали их мне. Я, наверное, был на пике своих возможностей и решал быстро все, что предлагали. Когда иссяк запас интересных задач или им надоело, они заглянули в мою письменную работу. Там стояла жирная тройка. Была описка в окончательном числе одной задачи и неправильное решение другой.

Когда спросили, почему задача решена неправильно, я возразил и рассказал ход своих рассуждений. Нужно было найти, сколькими способами можно разделить 20 яблок между 19 человеками. Я, воспитанный на справедливости, не мог допустить, чтобы кто-то остался обделенным. Я дал первому 2 яблока, а остальным по одному. Потом второму и так далее. Ну, а если можно отдать все 20 одному, то вы сможете решить – спросили меня. Я сказал, что попробую. За 15 минут я дал им ответ. Он был правильным. Тогда Тарапов зачеркнул тройку в письменной работе и поставил четверку. Математику устно, физику и химию я сдал на пятерку.

Последний немецкий я сдал на твердую тройку, как сказала преподавательница, но, поскольку вы все равно пройдете по конкурсу, но не будете получать стипендию, а в университете будете изучать английский, то я поставлю вам четверку. Спасибо ей. Тогда было много добрых душ и среди преподавателей. Ведь прошло лишь10 лет после окончания кровопролитной войны. Люди относились с пониманием друг к другу.

На этом заканчиваются воспоминания Леонида Афанасьевича, написанные им в 2008 году.

П О Э З И Я



Леонид Акимов

Нам нужен мир! Снова блокнот в руках моих Словом гремя, лечу. Рвётся из сердца бешеный стих Сдерживать не хочу. Шар земной, слышишь, стой! Перестань крутиться! На Земле род людской Должен помириться. Люди, хватит смотреть младенчески, Не видя будущих дней лица. На то, как дерзкий ум человеческий Силы и жизни гробятся. Наши предки в древнее время, Мозгами не всё переваривая, Уничтожали соседнее племя, Долго не разговаривая. Головой не умея думать, Надеясь на ноги и руки, Пусками люди сдуру В ход мечи и луки. Сейчас в высь врезается клином Ракета, рождённая гением, А рядом гремит, грохочет машина Всеобщего уничтожения. Кому нужна эта страшная сила? И этот бездумный смерч для кого? Нам нужен мир! Мы требуем мира! Во имя всего человеческого. 1958 г.

∞ ∑ ∞
∫∫∫ Математические кошмары ∫∫∫

О, Вовка, если бы не ты Я не остался б на марксизм сегодня. А то ведь встал с уходом темноты И даже Эдика – марксиста поднял. Валерка приглашал меня в кино, Но я набрался воли – отказался. Ты думаешь мне было всё-равно Писать конспект или в кино шататься? Но я сказал, что буду всё писать, И неудобно не исполнить обещанья. А лекция идёт, и мне охота спать, И не доходит голос Лейбина в сознанье. В тумане выплывают β, ρ За cosинусом sinус в тьму уходят. А мне-то, как татарам, всё равно, Я засыпаю, сон сознание уводит. Мне снится, я являюсь в деканат, Сутулин в рожу ∫-ом тычет. Уж матрицу нашёл, хотел связать, Но я сбежал. Меня повсюду ищут. Скрываясь, я конспектов не писал, По обещанию на лекции являлся, Экзамены пришли, я их не сдал И за хвостовкой в деканат подался. Сутулин, увидав меня, взревел И вместе с Бубликом меня схватили. На руки пару эллипсов надел, А ноги sinусоидой скрутили. Я потерял сознание в борьбе. Очнулся – понял, что бежать не смею. Гиперболоид у меня на голове И Гистерезиса петля на шее. Вокруг меня весёлый хоровод Из кодла допотопных производных. И весь математический народ Горилку пьёт в бокалах старомодных. За бесконечным крашеным столом Сидит царица асимптота – третья, А рядом длинный, нудный полином Сечёт dx из синусоид плетью. Arctg пел, раскрыв широко рот, Фальшивил, как петух переливался. Arccosинусу sinус – идиот За что-то голову пробить старался. В одном углу пустилась танцевать 6-ая асимптота с ∫-ом. В другом dy начал приставать К какой-то очень бесконечно малой. Тут пару операторов пришли В руках с кривой, хоть по кускам, но гладкой. Ему связали руки, повели В определитель n-го порядка. Танцуют тензоры, идут задравши нос, Им наплевать какое здесь пространство. Вот группы – в сущности сплошной вопрос Всё кружатся в каком-то диком танце. Гипербола, согнувшись «до нельзя» Играла вальс ошибок на рояле, Бесшумно в ритме путаном скользя, Все прочие кривые танцевали. Вдруг смолкла музыка и танец стал. N функций выстроились в ряд Тейлора. X-ы и y-ки вошли под ∫ Кривые встали по местам без спора. И вижу старый Фихтенгольц зашёл, За ним Крылов, Ефимов и Привалов. По всем кривым тревожный шум прошёл Все громогласно «Здрасте» заорали. От шума вздрогнул я, глаза открыл, И понял, что проспал всю пару. Но видно двух часов мне было мало Пришёл домой и снова сон продлил. 1957 г. Л и р и к а Элегия Тихо плещет сонною волною Озеро под лёгкими ветрами. Льётся над родною стороною Песня грустная в июне вечерами. Где-то соловей в кустах зальётся, Лунный свет за тучами прольётся, Сыч томительно и нервно закричит, А в ответ лишь сердце застучит. Лёгким трепетом и грустью отзовётся И опять надолго замолчит. Сад. Свой свет Луна сквозь ветви сеет. Сдержанно ручей журчит в кустах. Слышен поцелуй вдали в аллеях Нежный, словно ветерок застрял в листах. 1955 г. Когда в ветвях свистит осенний ветер Когда в ветвях свистит осенний ветер, Играет в проводах, или гудит в трубе, Воспоминаний мир и чист и светел Из детских лет пусть явится к тебе. Затянут, как туманом, грустью мутной. Весь в розовых лучах – несбывшихся мечтах. Давно прошедший, вдруг в тоске минутной Взволнует кровь – и слёзы на глазах. И детство пролетит в твоём сознаньи Весёлое, босое, без забот… Ты вспомнишь юность, первое свиданье К тебе, в твой мир, любимый твой придёт. Тебе в тумане мыслей улыбнётся, И нежные слова услышишь вновь. Твоя рука его руки коснётся, Воскреснут в памяти и встречи и любовь. 1956 г. Песня о любви Кровью заката облит горизонт. В сумраке голос тает. Он о любви песню поёт. В песне – тоска без края. То слышится свист травы степной. Плеск волны. То стоны девочки, просящей воды в летний зной, Слышны. То видится луг, залитый росой В лунном свете, То словно мальчик, в зиму босой Просит о лете. Песня кружит, вдаль плывёт, Кровь волнуя, Ту песню сердце моё поёт Не знающее поцелуя. 1962 г. Воображению Ах, это мне воображение! Зачем дано ты мне упрямое? Зачем мне нужно сердца жжение, Когда любимая не рядом? Зачем же нежные слова Шепчу я образу любимой. Зачем с утра, проснусь едва, А сердце полно слов красивых? Зачем, когда она со мной Слова, не вырвать вас клещами. Я хуже стенки крепостной. Я – камень, мыслями нищаю. Зачем, когда она со мной, Мне даже страшно прикоснуться. И стонет сердце: «Боже мой! Зачем ты смел дурак проснуться!» 1964 г. Двойке Ожиданием терзается Толпа бойкая. В толпу вгрызается Ненавистная двойка. Раскрыла рты проклятая гадина. Стала, пыхтя и фарами блымая. Слизала толпу с остановки жадно И с ней отняла от сердца любимую. Сердце упало, Как перед распятьем Взмолилось в слезах: «Забудь проклятья! Тролейбусик, миленький Мою любимую Вези осторожно, Как только можно!» 1964 г. На Северском Донце Ты помнишь на Донце под молнией лучистой Земля стонала бурей и ненастьем, Но кончилась гроза и мир глазами чистыми Глядел нам в душу, полный счастья. Кузнечики в траве в литавры били, И песней соловей округу оглашал, И сыпался с листов прибрежных лилий Весёлый хохот стайки лягушат. А небо радугу, богов достойную, Развесило на кронах тополей. И тихо плыл, на всех цветах настоянный В объятьях ветра аромат полей. Ты в лёгком платьице стоишь над лугом. Прядь золотых волос над головой. Как хороша ты здесь, моя подруга! Как украшаешь этот рай земной! 1990 г. В лесопарке Зима. Лыжня в аллее лесопарка И на ветвях повсюду чистый снег, И солнца блеск и всё искрится жарко, И небо синее, и лёгок лыжный бег. Всё заколдовано. В лесу лишь свет и тишь Вся эта сказка так хрупка и зыбка. Ты зачарованно на этот мир глядишь. Ты вся – одна счастливая улыбка. 1990 г. Агой Агой. Там море синее несмело Катило волны за строкой строку, А ты с Алёшкой на скале сидела, Ладонью гладкой подперев щеку. Жена и сын. Любви и жизни чудо. И мир ласкает твой счастливый взгляд. У ног прибой. Над вами брызги всюду Играют радугой, искрятся и звенят. 1990 г. Ю б и л е й н ы е п о з д р а в л е н и я Посвящается Рае Шутьевой-Петренко Если ты ворчишь порою, И журишь меня слегка, Я тогда глаза закрою И зову издалека. Образ твой. Зову сквозь годы. Тот. От встречи в первый раз – По губам смешинка бродит Взгляд искристых карих глаз. С белой трубкой на лужайке Атлас неба трёшь до дыр. Первых спутников хозяйка, Прохождений командир. И обиды тают снова От виденья давних дней. Прикрывает взгляд суровый Теплоту души твоей. И сегодня, провожая Отдохнуть от нас немного Мы все разом просим «Рая, Не суди нас очень строго». В этот день, немного грустный Мы желаем тоже разом. Долгих лет и внуков шустрых Чернобровых, кареглазых. Чтобы в доме был достаток, Не смотря на перестройку. А пойдёт восьмой десяток, Закати для нас попойку! 1990 г. Посвящается В. Дудинову Запретным стало: «Друг, налей!» И с пресной рожей для начала В твой полстолетний юбилей Я осушаю чашку чая. Ты помнишь, как в степном раздолье В траве под башнею, вдвоём Мечтали, вперив очи в поле, О будущем житье своём. Картины смелые мелькали Разливом мартовской реки, И расцветали васильками Грядущие Нью-Васюки. Но жизнь своё берёт упрямо. Науки чахнут каждый год. И продовольственной программой Задавлен той мечты полёт. Теперь, признаться, видеть тошно, Как ты решаешь каждый день, Кого отправить на картошку, Кого – расписывать плетень. Где взять цемент, песок и глину, Кому полоть, кому косить, Чем ремонтировать машину, И как отчёты в срок слепить. Но нам пора грести к причалу И верить хочется слегка, Что поведём под звон пиалы Научный спор в Нью-Васюках. 1988 г. Посвящается В. Грецкой Когда вокруг тоска зелёная, Скребутся кошки на душе, Тебя, Валюша, только вспомню я – Мой рот – в улыбке до ушей. Встаёт из памяти, из времени, Как в птичьем говоре, рассвет. Вся наша жизнь весёлым племенем На полигоне столько лет. И ты, затейница бесспорная, Улыбкой дружеской всегда Из сердца гонишь скуку чёрную, Как в те прошедшие года. Сияй всегда, как Солнце ясное, И для семьи, и для друзей! Тебе желаем только счастья В твой полстолетний юбилей! 1995 г.

П У Б Л И Ц И С Т И К А

Доклады Международной научно-практической конференции Л. А. Акимов 25-26 сентября 2001 г., Екатеринбург ХГУ (Харьков)

Генетический аспект экономического развития общества


При всяких реформах, особенно радикальных, необходимо учитывать индивидуальные качества человека как главного звена социального организма, подвергающегося преобразованиям. Эти качества в основном обусловлены генетическими особенностями личности, хотя большую роль в формировании личности играют воспитание, обучение и традиции общества.

Обратимся к рисунку, наглядно поясняющему распределение качеств и процессы эволюции всякой жизни. По горизонтальной оси отложена мера какого-либо качества живого организма, в частности человека. Качества эти могут быть из категории социальных, нравственных, физических: индивидуализм – коллективизм, лживость – правдивость, жестокость – милосердие, вес, рост и т.д. По вертикальной оси отложена встречаемость данного качества. Справа – положительная, слева – отрицательная мера относительного среднего.


Каждый человек в данный момент времени занимает определённую точку на горизонтальной оси, а количество людей с таким качеством отложено по вертикали. Сплошная кривая – распределение признака в обществе или каком-либо слое общества. Её можно назвать спектром данного признака. Пунктирная кривая отражает вероятность выживания человека с данным качеством в окружающем мире.

Похожими кривыми можно описать и генетическую предрасположенность к данному качеству. Тогда кривая выживаемости отражает комплекс условий, которые приготовили общество и природа новорождённому. Для некоторых сторон деятельности человека её можно назвать кривой успеха. Комплекс условий, который формирует общество своими законами и традициями, назовём социальным фильтром; комплекс условий, который формируют природа и среда обитания, экологическим фильтром. Вместе они формируют кривую выживаемости – социально-экологический фильтр по какому-либо признаку. Она может иметь один или несколько максимумов. Кривая выживаемости по моральным качествам часто имеет два максимума. Правый стимулируется писаными законами общества, левый появляется, когда общество плохо обеспечивает соблюдение своих законов как воспитательными, так и карательными средствами. Спектр признака различается для отдельных групп и слоёв общества. Мы говорим о национальном характере, о качествах, присущих людям данной профессии, мужчинам, женщинам.

Если люди живут в равновесии с условиями их окружающими, то наиболее приспособленными являются те, чьи признаки группируются вблизи центра кривой. Окраины используются для разведки и отбора. Обычно гибнут те из окраин, чьи качества наибольшим образом не согласуются с окружающей действительностью. Тогда центр кривой перемещается в противоположную сторону. Так происходит эволюция какого-либо признака биологического вида, в том числе и человека. Совокупность спектров по различным признакам назовём статистическим портретом общества или слоя общества. Этот портрет по некоторым категориям признаков формируется тысячелетиями.

Некоторые качества человека жестко запрограммированы генетически, для других программируется лишь предрасположенность, и окончательно качества формируются воспитанием и обучением. Тем самым дорисовывается статистический портрет общества. Для обучения человеку как биологическому виду дано самое длинное детство. В это время весь организм настроен на впитывание нового, и обществу необходимо правильно, своевременно и бережно использовать этот бесценный дар природы. Если воспитывать человека свободно, т.е. дать ему представление о разных вариантах морали и возможность выбирать из них наиболее приемлемый, то человек, скорее всего, выберет тот, который заложен в его генетике. Моральные устои человеческого общества в среднем совпадают с канонами религии. В канонах религии подытожены и сформулированы выстраданные человечеством моральные догмы («всё что вечно – человечество»).

В подсознании, в инстинктах человека заложена в среднем одинаковая предрасположенность к тем или иным моральным качествам. Эту предрасположенность можно назвать врождённой совестью. Дальнейшее развитие этого ростка в нужную сторону достигается воспитанием. Чем больше усилий общество направляет на развитие лучших человеческих качеств, тем меньше ему приходится тратить на карательные меры и страдать от проявления низменных инстинктов человека. Если кривая выживаемости по какому-либо признаку слабо меняется на протяжении жизни одного поколения, то происходит медленная эволюция. Общество стабильное. При революциях социальный фильтр претерпевает резкое изменение на протяжении жизни одного поколения. Общество дестабилизируется.

По спектру признака можно проводить анализ общества. Грубо его можно разбить на три части. Левую и правую (предельные или экстремистские), куда входит по 10-15% от общего числа людей, и центральную, куда входит 70-80% (молчаливое большинство, за овладение которым должны бороться политики). По одним признакам человек может входить в предельную, по другим в центральную часть. Из людей, входящих в предельные части, общество черпает свои таланты в той или иной области деятельности, высококвалифицированных профессионалов, в том числе лидеров, кумиров и преступников. Большая часть общества, входящая в центральную (инертную) часть спектра признака, обычно подвергается насилию при революциях, затеваемых экстремистами.

Если кривая встречаемости признака (спектр признака) отражает отношение человека к индивидуальному или коллективному труду, то можно заключить, что около 10% населения (индивидуалистов) трудно заставить работать в коллективе. Примерно такое же количество плохо чувствует себя, работая в одиночку. Всеобщая приватизация – такое же насилие над обществом, как и всеобщая коллективизация. Говорить, что нужна частная собственность на землю, так как крестьяне не будут брать землю в частное пользование на условиях аренды, нет оснований. Те из них, для которых самостоятельный труд на земле является естественной потребностью, будут брать землю, если правила аренды стабильны, посильны и одинаковы для всех. Нужны равные возможности доступа к средствам производства и одинаковые условия реализации конечного продукта для всех форм хозяйствования: и для фермера, и для кооператива.

Проводя экономические реформы, необходимо помнить о национальных особенностях населения страны (статистическом портрете общества). США, например, заселяли и заселяют предприимчивые люди со всего света. У них другой генофонд, другое воспитание, традиции и история, чем, положим, на Украине и России.

Просчёт идеологов шоковой терапии заключается в том, что они в основу своих реформ заложили модель западного человека, достаточно честного и предприимчивого. Если же известно, что множество честных и множество предприимчивых имеют немногочисленную общую часть, то нужно было ставить мощный социальный фильтр из соответствующих законов, чтобы отобрать и стимулировать эту слабую прослойку честных предпринимателей. Если врождённые, генетически обусловленные качества отдельного человека, группы, нации плохо использовать в обществе, то нельзя ожидать положительного эффекта от проводимых экономических реформ. В России, например, долгое время старались построить общество, основанное на энтузиазме и чувстве коллективизма. Теперь делается упор на чувство хозяина и эгоизм. Но люди разные! Среди них есть те и другие и третьи. Без этого невозможно развитие человечества. Необходимо строить такое общество, которое обеспечит хорошую жизнь наибольшему числу людей, за редким исключением неисправных преступников.



Леонид Афанасьевич Акимов

О. М. Стародубцева Памяти Леонида Афанасьевича Акимова


С Леонидом Афанасьевичем Акимовым мы встретились в тот далёкий год, когда студентов-астрономов разных курсов отвозили вместе на один месяц в колхоз Херсонской области. С тех пор наши жизни шли параллельно, в одних жизненных ситуациях, в одном окружении, переплетаясь во многих аспектах.

Из части упомянутого выше коллектива образовалась блестящая когорта сначала студентов университета, затем научных сотрудников астрономической обсерватории. Самым умным из них, пожалуй, был Лёша Акимов, но он был и самым скромным. Он был самым гордым, но и самым неуверенным в себе. У него были прекрасные научные результаты (достаточно вспомнить его закон отражения света лунной поверхностью). Но он не старался активно их пропагандировать, считая, что кому надо, сам их найдёт и использует. Возможно, поэтому он остался недооценённым научным сообществом. Акимов был прекрасный экспериментатором. Все помнят, как он мог «из ничего» и быстро создать прибор для наблюдений.

Все эти качества скрывались за скромной внешностью несловоохотливого человека. А многие и не знают, что он был романтиком. Он писал стихи, а астрономические наблюдения рассматривал как романтическое событие.

Уходят лучшие люди. Уходят друзья. Уходят те, кого мы любим, кто любил нас. Кругом начинает обступать пустота.


В. Ф. Грецкая Памяти Леонида Афанасьевича Акимова

О милых спутниках, которые наш свет Своим сопутствием для нас животворили, Не говори с тоской: их нет; Но с благодарностию: были. Жуковский В.А. 1828 год

«В человеке должно быть все прекрасно …» – это о нем. Добрый, умный, честный, благородный бессребреник. Повезло тем, кто был рядом с Леонидом Афанасьевичем. Я не смею относить себя к его близким друзьям, но любовь была – правда, исключительно в одностороннем порядке, с моей, естественно, стороны.

У него, конечно, были недостатки – не святой, но они каким-то непостижимым образом превращались в чисто-акимовские изюминки.

Полигон. Раннее-раннее утро. На дорожке встретились Л.А. и красавец-петух. И Леша что-то ему говорит, а тот слушает. Леша наклоняется, гладит пивня по голове и потом каждый идет своей дорогой. Видела своими глазами. День летнего солнцестояния. Самая короткая ночь. Дети наряжены в костюмы. Все в образе, все чинно, и вдруг с гиком со стороны огородов несется индеец, в юбке из кукурузных листьев, в носу сопротивление, в ушах конденсаторы, во лбу подсолнух – красота неописуемая, восторг полный. Или Дед Мороз среди знойного лета с ящиком мороженого, а магазин в четырех километрах и мороженое там редкость. Где взял, как сберег на такой жаре? Не рассказывал, а никто и не спрашивал, потому что сказка. А его «у меня все хорошо» по телефону вместо «здравствуй» - просто визитная карточка. Но потом, когда стали уходить его близкие друзья – Белкина, Дудинов – он перестал так говорить.

Никто не сомневается, что Л.А. серьезный ученый. Но, кроме этого, он был талантливым инженером, конструктором и отличным механиком. Он умел все! Природа щедро отсыпала ему всяких умений. Но начисто лишила способности к маркетингу и рекламе. Когда-то я думала, что такие люди – пришельцы из светлого будущего, но теперь склоняюсь к мысли, что они, скорее, из прошлого, причем, довольно далекого. Грустно…


Ю. В. Корниенко Памяти Леонида Афанасьевича Акимова

Как-то, будучи студентом, я встретил возле университета трёх парней. Один из них был моим знакомым; он познакомил меня с двумя другими, представив их мне как Вовку и Лёшку. Это были Дудинов и Акимов. Они внедряли в астрономические наблюдения техническую электронику и схемотехнику в условиях определённой оппозиции со стороны некоторых сотрудников и покровительства со стороны Ивана Кириловича Коваля, руководителя студенческого астрономического кружка. У них была идея сделать радиотелескоп. Не такой большой, какие делают себе академики, а маленький, радиолюбительский, но чтобы он принимал радиоизлучение Юпитера. Для этого им нужен был консультант, предпочтительно радиолюбитель, чтобы было взаимопонимание. В качестве такового они и выбрали меня. Так началось моё долгое знакомство с Леонидом Афанасьевичем Акимовым.

Лёша был увлечён наукой. Он выдвигал смелые научные гипотезы, иногда слишком смелые, и был увлечён их разработкой. Но он был человеком дела и постепенно концентрировал свои усилия на одной задаче – фотометрическом исследовании Луны. Луна была традиционным объектом исследований на АО ХГУ. Мне эти исследования казались неинтересными: закостенелый объект, миллионы лет не подверженный никаким изменениям, кроме одиночных ударов случайных метеоритов. К тому же, идеи, лежащие в основе этих исследований, были не очень разнообразными: "фактор гладкости", моделирование поверхности Луны регулярными массивами брусков и, пожалуй, всё. Лёша, как и остальные члены кружка, увлёкся замыслом Коваля внедрить в наблюдательную астрономию электрофотометрию. Но, в отличие от большинства других, он не только осваивал электронику и схемотехнику, но сразу же и применял их для астрономических наблюдений. В результате ещё в 1960 году началась долгая и плодотворная работа по исследованию физических свойств лунной поверхности, продолженная в конце 70-х годов Ю.Г.Шкуратовым, а затем и его учениками.

Одно из направлений работы Акимова состояло в том, чтобы, фотометрируя Луну, сравнивать её по фотометрическим свойствам с различными земными породами. Тогда можно предположить, что породы, похожие фотометрически на Луну, похожие на неё и по некоторым другим свойствам. В результате, Акимов начал широкомасштабное фотометрическое исследование различных пористых материалов, не только геологических, но и таких, как пенобетон, пенопласт, пористая резина (старые подмётки), поджаренные сухари, мочалки разного цвета и т.д. Мы относились к этому с юмором, называли это занятие мочалометрией и даже предлагали название для будущей монографии: "Основные начала измерений мочала". Лёша на это не обижался, а продолжал своё занятие с ещё большим упорством.

Однажды Акимов сказал мне, что из его наблюдений вытекает наличие в лунном грунте стеклянных шариков. Я поднял его на смех: "Интересно, кто же это занимался производством стеклянных шариков, да ешё в таком колоссальном масштабе?" Но когда американцы обнаружили в лунном грунте стеклянные шарики, я поздравил его и спросил:

- Ты хоть опубликовал где-нибудь эту идею?

- Нет, - ответил он.

- А почему?

Он посмотрел на меня очень серьёзно и сказал:

- Знаешь, меня здесь и так еле терпят с моей фотометрией. А уж идей мне точно не простили бы.

В 1962 году в нашем институте (ИРЭ) был запущен первый лазер. Хотелось применить его для чего-нибудь полезного, например, для светолокации. Хотели совместно с АО ХГУ лоцировать американский спутник "Эхо", но Николай Павлович идею не поддержал. Акимов на семинаре сказал: "Чем тратить время на искусственные спутники, не лучше ли уделить больше внимания естественному?" Идея понравилась, академик Усиков её поддержал, затем поддержали президент Патон и Астросовет, и работа развернулась широким фронтом. Акимов с Дудиновым сделали приёмную аппаратуру (для работы в режиме счёта одиночных фотонов), а потом исследовали лазер с затвором из нелинейно поглощающего стекла.


В 1971 году Акимов выполнял хоздоговорную тему К.П.Флоренского по кратерной статистике Луны. К этой работе он привлёк и меня. Руководителем темы был Николай Павлович. Мы с Лёшей провели обстоятельный анализ вопроса и пришли к выводу, что серьёзный результат можно получить только с применением цифровой обработки изображений, которой в то время практически не было. В отчёте по теме мы всячески подчёркивали этот момент. В одном месте я писал, что главная проблема - это разработка устройств ввода и вывода изображений (чем занималась наша лаборатория в ИРЭ). Дальше было написано: "после чего и по сравнению с чем разработка алгоритмов не составит особых трудностей".

Прошло время, мы в ИРЭ сделали систему цифровой обработки изображений с устройствами ввода и вывода и получили некоторый опыт применения её в планетологии, но на обстоятельную разработку алгоритмов у нас явно не хватало производительности. Я стал приглашать Акимова к сотрудничеству. Он спросил:

- А программы у тебя есть?

- Нет.

- А алгоритмы?

- Нет.

- "После чего и по сравнению с чем", - грустно процитировал он фразу из отчёта.

Сдав тему, мы решили опубликовать основные положения отчёта в виде статьи. Статью мы написали, документы оформили, не было только акта экспертизы, потому что начальник, который должен был подписать его, был в отпуске. А потом Акимов уходил в отпуск, а я уезжал в командировку. Мы договорились с Акимовым так: он положит статью с документами в свой стол. Если он успеет получить акт экспертизы, он приложит его к статье, и статью можно посылать. Если нет, я не предпринимаю ничего.

Когда я вернулся из командировки, я сразу полез в стол Акимова. Там лежала статья с полным комплектом документов. Я упаковал её в конверт и отправил в ГАО. Акимов, вернувшись из отпуска, сразу же спросил меня:

- А где статья?

- Я её отправил.

- Как отправил?

- По почте. В журнал.

- Ты что! Это будет первый случай! У нас статьи отправляет в печать только Николай Павлович!

Когда статья вышла из печати, Николая Павловича уже не было.


Летом 1981 года было солнечное затмение. Полоса полного затмения проходила через центральный Казахстан. Лёша, как обычно, возглавил экспедицию. Я попросил его взять меня с собой в качестве подсобного рабочего. Лёша согласился. Это была прекрасная поездка в доброжелательном коллективе с доброжелательным начальником. После успешного наблюдения Лёша угостил всю экспедицию прекрасным полусладким вином Nemeskadar.


Язык Лёши был красочным и цветистым, не всегда удовлетворяющим ГОСТу. Он часто цитировал деревенские фольклорные стихи, иногда рискованные по своему лексическому составу. Но когда я попросил его повторить один стишок, он прочитал мне приглаженный вариант, не вызывающий никаких возражений:


Стайка воробышков мимо промчалась,

Видно, давно надоело клевать.

А на заборе ворона уселась.

Ну и погодка, ни дать и ни взять!


Этот вариант Лёша декламировал своей классной руководительнице, когда она проверяла нравы своих воспитанников.

В своих стихах Лёша подбирал слова тщательно и аккуратно. Во многих своих стихах он был похож на Пушкина. Так же своеобразно он писал и прозу, в том числе свою докторскую диссертацию. Мне дали её на рецензию; она была написана в очень нестандартной манере, и я, широко размахивая карандашом, делал пометки и правку. Пока не задумался: а какое я имею на это право? Он является первичным носителем языка, и мне нужно не учить его, а учиться у него.


Лёша был человеком чистой души. Ему можно было доверить любые свои личные секреты и консультироваться с ним по самым деликатным вопросам. Он был справедливым арбитром в конфликтных ситуациях. Он принимал близко к сердцу проблемы окружающих. Когда мы с Дудиновым поругались в его присутствии, он плакал.


Когда я думаю, как всю эту долгую историю выразить одним символом, я вспоминаю фотографию, сделанную ещё в студенческое время: Акимов стоит на вершине университетского здания на фоне вечернего неба, закрывая головой Луну, от чего вокруг головы образуется величественное сияние.